Заметки из плацкарта

Плацкарт, именно плацкарт стал вдохновителем этих заметок — спальный вагон со сквозным проходом, где нет тайн и секретов от соседей
Этим летом я изъездил страну вдоль и поперёк, с Севера в Сибирь, из Поволжья в Башкирию, а потом на Юг, к Чёрному морю — и всё в плацкарте. Бывало, по несколько суток в пути. К концу августа потерял счёт дням, которые провёл в вагоне. Утром просыпался оттого, что свисающие с полки в проход ноги кто-то задел. Умывался в вагонном туалете, с силой надавливая на рычаг крана, чтобы выжать хоть пригоршню технической воды и почистить зубы. Завтракал, обедал и ужинал быстро завариваемыми, растворимыми и холодными продуктами, как это обычно бывает в плацкарте. Конечно, наблюдал, рисовал и записывал интересное, что происходило вокруг. И постепенно свыкался с вагонным бытом.
Северный плацкарт
«Провожающие, выходите из вагона!» — пискляво кричит полная проводница. Она застряла где-то посреди вагона, так и не дойдя до конца, чтобы убедиться, что зайцев нет. Застряла в самой гуще, среди копошащихся в чемоданах пассажиров, свисающих с полок матрасов и играющих в проходе детей. Добрым своим телом села на мель. И теперь кричит на весь вагон — что ещё остаётся. «Вышли, вышли провожающие!» — доносится с того конца вагона. Поезд трогается, картинка за окном сдвигается и медленно плывёт.

Плацкарт Северной железной дороги отличается от других направлений российских ЖД. Сейчас лето и многие едут с моря домой, в серые и угрюмые северные города и посёлки — отпуск заканчивается. В основном мамаши с детьми: с шоколадным загаром и новыми, купленными с лотка на черноморской набережной игрушками и сувенирами. Нет, в вагоне не благоухает сандаловыми бусами, дынями и вином, как в курортном поезде. Люди на пересадке: едут через Москву и уже сутки в пути — устали. И пахнет в вагоне несвеже, а впереди ещё двое суток в плацкарте, идущем на север.

— Милочка, кто ж так кипяток носит, — пожилая женщина делает замечание молодой мамаше.
Она разогналась по вагону, держит на вытянутой руке парящую кружку.
— А что? — притормаживает мамаша, хлопает пушистыми ресницами.
— Споткнёшься, ошпаришь кого, — поясняет опытная пассажирка. — Стаканчик пониже и к себе поближе держи. И не беги так, куда спешить.
Последнее произносится со вздохом, и соседи понимающе кивают: впереди времени вагон, успеешь и заскучать в пути.

Поезд ещё не выехал за город, а народ уже спешит переодеться в домашнее. В купейном вагоне это сделать проще, а плацкарт — общежитие. Единственное место, где можно уединиться и спокойно переодеться — это туалетная кабина. В вагоне их две, и обе сейчас заняты. В туалет выстроилась очередь. Люди в хвосте нервно переминаются и поглядывают на запертую дверь, что ж так долго?!

Человека, надолго занявшего туалетную кабину, можно понять. Это первое посещение: обстановка незнакомая, нужно освоиться, осмотреться. Переодеться и обязательно вымыть руки, крутя в ладонях под струёй из крана новенький, ещё не использованный кусок мыла.

В дверь стучат и закопавшийся посетитель, щёлкнув замком, выскакивает из туалета. Следующий по очереди смотрит на него осуждающе, шагает в кабину, запирается, и история повторяется. Теперь уже он будет аккуратно укладывать переодёванные брюки в пакет, с удовольствием крутить мыло под струёй воды, вертеться перед зеркалом, разглаживая складки одежды. А снаружи в нетерпении будут дёргать дверную ручку, поторапливая посетителя.

На Северной дороге нет привычного железнодорожного стука. Путь бесстыковой, и вместо «ту-дух, ту-дух» слышен только гул снаружи вагона, плавно нарастающий со скоростью. Потому сначала ощущаешь себя в невесомости, словно вагон не катится, а плывёт, слегка покачиваясь. Но постепенно возвращается чувство земли: вагон мотает на стрелке, дёргает и трясёт, колёса под полом отзываются коротким перестуком. И понимаешь — всё-таки железка.

Люди поужинали, завязались разговоры, тоже особые, северные: про рыбные рынки, браконьерские облавы, и то, какую ячейку рыбацких сетей сейчас разрешают использовать. Строганина, мороженая рыба, пенсии, вахта, зимник, железнодорожный мост — темы разговоров. Надым, Уренгой, Салехард, слышно из разных концов вагона.

Свет под потолком вагона мигает и заметно теряет в яркости — включается дежурное освещение. Беседы смолкают, говорящие переходят на шёпот. На полках раскатывают матрасы, свёрнутые на катушке-подушке и напоминающие гигантскую улитку. Из-за перегородки доносится богатырский храп. За окном мелькают станционные фонари — подъезжаем к какой-то станции, будет остановка. «Данилов или Вологда. Спи!» — доносится с нижней полки. Резко шипят воздухом тормоза, свистят колодки. Инерция толкает в перегородку, и она жалостливо скрипит. В окно вплывает здание вокзала с подсвеченным на крыше красным «Ярославль».
Душ в поезде
В поездах дальнего следования, которые идут не одну ночь, а день, два, три и дольше, проблема гигиены пассажиров порой встаёт остро. Первый день люди только из дома — свежие и бодрые. Спустя сутки народ выматывается, на лицах появляется дежурная путевая помятость. На третий день общая утомлённость людей даёт о себе знать. Особенно запахом: отчаянно думается, что некоторым соседям пора принять душ. И в туалете взгляд всё чаще натыкается на забрызганную мыльными каплями табличку «Душевая кабина находится в штабном вагоне». Удивительно, как поначалу не замечал эту надпись.

В поезде можно помыться и без душа — это не электричка. В вагоне два туалета, оба запираются, и оба с краном и раковиной. Чтобы обтереть тело уходит две пачки влажных салфеток. Я использую японскую мочалку, она здорово набирает воду: хоть намыливайся, хоть ополаскивайся. Хороший эффект даёт обтирание смоченным в воде вафельным полотенцем из бельевого комплекта.

Но к чему эти премудрости, когда в поезде есть душ. Правда, одна кабинка на весь состав, а это около пятисот человек. Душевая кабина расположена в штабном вагоне, обычно девятый. Раньше не доводилось пользоваться душем в поезде, и я решил испытать. Собрал банные дела, прихватил полотенце и пошёл.

Пробирался через состав: купе, плацкарт, сидячий, снова купе. Переходил из вагона в вагон по раскачивающимся переходам: под ногами плясали стальные пластины пола, снизу доносился лязг буферов. Держась за поручень, отодвигал свисающие лианы межвагонной проводки — аркада.

И наконец, штабной вагон, купейный. Навстречу по раскачивающемуся вагонному коридору — проводница с тряпкой: душ работает, я в очереди второй, вон за той девушкой. Проводница выспросила, есть ли у меня полотенце, шампунь, тапочки. Не требуется ли шапочка для душа и фен. Выяснив, что всё банное у меня есть, а шапочка и фен не нужны, объявила итог: 150 рублей.

Девушка зашла в душ, который оказался за обычной купейной дверью. Только скромная табличка «Душевая комната» напоминала, что купе особенное. Пока ждал своей очереди, я осмотрел штабной вагон. Рядом с обиталищем проводников разместились ещё три служебных купе: «Начальник поезда», «Радиорубка», «Электрик». Дальше шли обыкновенные купе, населённые пассажирами. В конце вагона — душевая, купе для инвалидов и широкий проём с просторным тамбуром для погрузки инвалидного кресла.

Дверь душевой со скрипом отъехала в сторону. Вышла девушка с распаренным лицом и чалмой из махрового полотенца на голове — что-то уж очень скоро. Снова появилась проводница. На руках её были жёлтые резиновые перчатки: после каждого посещения душ обязательно чистить.

Через три минуты душ был готов. «Проходите, — кивнула проводница на дверь. — Здесь замок, закрывайтесь. Горячую и холодную воду регулируйте как дома. На пол не брызгайте. И не дольше пятнадцати минут». Осматриваясь, я вошёл в душевое купе, закрыл дверь и щёлкнул замком.

Купе разделено перегородкой на два отсека: раздевалка с откидным креслом, крючками и большим эллиптическим зеркалом, и душевая кабина. Самая простая, какие бывают в недорогих гостиницах и придорожных мотелях: реечный пол, лейка на потолке, две ручки регулировать воду — красная и синяя, и мыльница. Из необычного — основательный стальной поручень, привинченный к стенке кабины, чтобы держаться.

Тем временем поезд переваливался через Уральский хребет, проходя участок от Красноуфимска до Янаула. Вагон мотало так, что приходилось балансировать на реечном дне, одной рукой намыливаясь, а другой держась за поручень — я оценил его пользу. Когда поезд на скорости входил в кривую, струя душа отклонялась, и я пытался угадать направление, смещаясь и подлавливая убегающую воду. Принимать душ в поезде, несущемся через горы с огромной скоростью — занятие непростое.

В положенные четверть часа я уложился. А когда вернулся на своё место с раскрасневшимся от пара лицом и мокрыми волосами, соседи принялись расспрашивать про душ. Несколько человек, на счастье окружающих — самые тревожные запахи, решили тоже воспользоваться душем. К вечеру обонятельная остановка в нашем отсеке разрядилась, с запахами стало легче. Как выяснилось, многие мои соседи вообще не знали, что в поездах дальнего следования есть душ. Среди привычного и хорошо знакомого всегда есть место для новых открытий.
Брянсксельмаш
Поезд взвизгнул тормозами и встал у перрона. По волнистому асфальту, сплошь усеянному лужами, шли люди с поклажей. На перроне вокзальные голуби, ларьки с беляшами, лапшой быстрого приготовления и кофе «три в одном». Захудалый вокзалишко с потускневшей от солнца и ветров вывеской «Голышманово» — как буднично. На этой стороне смотреть особо нечего. Зато на другой стороне встал товарняк, и аккурат напротив — железнодорожная платформа с огроменным красным комбайном.

Машина была совершенно новая, сияющая свежеокрашенными боками, и надпись во весь борт: «Десна — Полесье». К платформе исполин был накрепко привязан жгутами стальной проволоки врастяжку, чтобы не сбежал в пути. Эта толстая проволока давала представление о массе и норове гиганта.

— Ты погляди, какое чудо! — произнёс кого-то из пассажиров, разглядывая комбайн.
Соседи повернули головы в сторону товарняка. С разных сторон раздались восхищённые ахи и комментарии:
— Ого, какой!
— Монстр!
— Китайский, наверное.
— Да не, нашенский. Вон, на кабине написано «Брянсксельмаш». Брянский, значит.
— Надо же, научились делать. Кабина у него какая современная, стеклянная вся. Там и кондиционер, поди, и что хош.
— А колесищи-то, колесищи! Погляди! Передние потоньше, а сзади какие огроменные.
— Это болотоходные, чтобы по тюменским болотам пройти.
— А что, здесь сеют?
— Почему б не сеять. Проезжали ж поля — полные стоят.
— А может комбайн дальше поедет.
— Куда? В Омск? Там не сеют. У нас на Алтае денег нет, чтобы такие машины покупать — старьё латаем.
— А фермеры? Они могут купить.
— Вы думаете у них дела лучше? Тоже бедствуют. В кредит, разве что.
— Кредит, его ж отдавать надо.
С разных сторон послышались вздохи. Тема безденежья на селе — больной мозоль.

— Да-а-а, — протянул кто-то после общего молчания. — Селянам сейчас худо.
— Конечно, а вы думали. Это не нефть с газом качать. Нефть точно будет, а здесь ещё неизвестно, как там в небесной канцелярии определят: может засуха, может заморозок, а может градом побьёт — и убирать нечего. Семена и топливо закупил — деньги потратил. А результат...
— Тяжко, конечно, им. Вон, в Иркутске урожай наводнением смыло. В Красноярском крае пшеница сгорела.
— Бензин, солярка — цены вверх, а пшеница, наоборот, дешевеет: рубь за кило дают и как хош. Опустили крестьян совсем.

Один красный комбайн, новая машина — событие позитивное. А завязались разговоры — от Голышманово до Тюмени проспорили. Проблемы, проблемы, трудности.
Бриллиантовая рука
Любит наш человек советское кино, особенно гайдаевские картины. И за развлечение, и за пользу: каждый фильм как сеанс психотерапии. Бывает, посмотрит, да так и сыплет цитатами из «Кавказской пленницы» или «Иван Васильевич меняет профессию» — к месту и не к месту. Но, пожалуй, самый народный фильм — «Бриллиантовая рука». Потому что в этом кино показан быт, настроения советских людей. Вот так мы живём, хотим или должны были жить, если бы… ах, как много этих «если». А жизнь героев фильма так и останется мечтой.

Едет в плацкарте на «боковушке» мужичок с загипсованной рукой. Скрученный бинт перекинут через шею, а в него вдет гипс — висит на согнутой руке у груди. Точно, как у Семёна Семёновича Горбункова — героя «Бриллиантовой руки».

Проходящих по вагону милиционеров заинтересовал персонаж. Толи драка в поезде была, то ли ножом кого-то пырнули — ищут, разбираются. Заметили, что человек из сидевших и притормозили. Расселись округ по лавкам и давай расспрашивать: кто, откуда, куда едет. Документы проверили.

И конечно, милиционеры задали вопрос, которого ждали наблюдающие за действом пассажиры:
— Что у вас с рукой?
Мужичок молодец, не растерялся, ввернул цитату из кино:
— Поскользнулся, упал. Очнулся — гипс.
Милиционеры заулыбались. Гайдаевское очарование и тут просочилось. Обстановка разрядилась, вернули паспорт, извинились и пошли дальше по вагонам.

Загипсованный перенервничал от встречи с милицией, аж руки затряслись. Долго не мог успокоиться. Пошёл к проводнице, спросил, где покурить. Так ведь запрещено в вагоне курить, даже в тамбуре. Ближайшая стоянка через час, и поезд на ней стоит всего две минуты — проводники не выпустят. Следующая — тоже две: терпи до Рязани-2, до вечера.

Пришлось мужичку договариваться: купил у проводницы абонемент «курильщик», негласно, конечно. Только его одного из вагона теперь и выпускают на коротких стоянках. И дымит он на платформе в одиночестве под завистливыми взглядами других курильщиков.
— Назад, все назад! — прикрикивает проводница на галдящий в тамбуре народ. — Стоянка две минуты, гулять не выпущу.
— А почему ему можно? — спрашивают возмущённые пассажиры, кивая на жадно затягивающегося сигаретой соседа на перроне.
— Ему? — задумчиво протягивает проводница.
Она смотрит на растерянного мужичка, на гипс, улыбается едва заметной улыбкой.
— Потому что у него там не закрытый, а открытый перелом.

Снова цитата из «Бриллиантовой руки», и снова магия действует — люди успокаиваются, и больше никаких криков.
Беляши в Бискамже
В Бискамже поезд стоит два часа — меняют локомотив. Путешественника такие долгие остановки только нервируют: ехали-гнали, а теперь попусту теряем время. Ко всему, крыша стоящего вагона быстро раскалилась под солнцем. Внутри стало невыносимо душно, и пассажиры высыпали из поезда — разбрелись по округе.

За вокзалом раскинулся посёлок Бискамжа, с трёх сторон окружённый горами Кузнецкого Алатау. Сам посёлок, полуразрушенный, разорённый нищетой и бесхозяйственностью, являл собой жалкое зрелище. Разломанные и заброшенные бараки были повсюду. Отощалые коровы разгуливали, где только можно: во дворах чудом уцелевших бараков, на спортивных площадках и в песочницах.

На главной площади, на постаменте, кругом обложенном коровьими лепёшками, высился чёрный паровоз-памятник Л-1346 — импровизированное урбанистическое пастбище. И белым по чёрному во весь тендер стихи, словно в насмешку:

Вперёд прорываясь сквозь годы
Отдав мощь и силу свою
Я лучшим стал навек паровозом
С почётом пришёл в Бискамжу


За площадью начинались пути товарной станции, заставленные хвостами стовагонных товарняков. То и дело какой-нибудь из составов, влекомый трёхсекционным ВЛ80, уходил на перегон — вверх на перевал. Сзади его подталкивал другой электровоз, означенный надписью «толкач Бискамжа».

Народ с поезда разбрёлся по посёлку, разглядывая окрестности и горы. Были и те, кто деловито шагал по центральной асфальтированной улице, избрав твёрдое направление. Выбор был невелик, всего два пути: в кафе «Сибирь» или в магазин с вино-водочным отделом.

В кафе к стойке бара где заказывают обеды выстроилась очередь. Люди в нетерпении от приходящего аппетита и вкусных запахов переминались с ноги на ногу. И поглядывали, то с осуждением на чересчур уж долго заказывающего обед, то с умилением — на аппетитные горки пирожков на блюдах за прилавком. А пирожки были, по всему, только сготовленные, специально к прибытию поезда.

— Потрясающие, просто волшебные здесь готовят беляши, — переговаривались меж собой посетители в очереди.
— Это вон те, огромные?
— Да, да, те самые! Один съел — лучше всякого обеда.
Взгляды большинства посетителей были устремлены на блюдо с огромными, размером с блюдце беляшами. Очередь двигалась медленно. Каждый считал должным полностью просмотреть меню, выспросить да выведать про блюда, их состав и свежесть.

— Дайте мне беляшик, — пробасил мужчина, следующий по очереди.
Полная продавщица с двойным подбородком словно пушинку подхватила блюдо с беляшами, поставила на прилавок:
— Ну выбирайте, какой на вас смотрит?
— Вот этот!
Мужчина ткнул пальцем в бок беляша, лежащего сверху. Беляш был просто огромный. Под солнечными лучами, проникающими через оконце кафе, его жирные бока блестели.
— Лучше выберете другой, — посоветовала продавщица. — Любой, кроме этого.
— А я хочу этот! — настаивал мужчина. — Мне этот нравится.
— Вы понимаете… — женщина наклонилась к его уху.

Видимо, она хотела, чтобы не услышали другие посетители кафе. Но люди, почувствовав это, затаились: разговоры стихли, воцарилась тишина. Было слышно, как о стекло бьётся жужжащая муха, как льётся вода из крана на кухне, как перекрикиваются гудками электровозы на станции.
— Этот беляш несвежий, — предательски прозвучала фраза, произнесённая шёпотом.

Посетители всё же расслышали тайну и возмутились.
— Как несвежий?!
— Народ потравите!
— Безобразие…
— Да нет же, нет, — оправдывалась продавщица. — Я честно говорю, что один беляш, вот именно этот — несвежий. Возьмите другой, и всё.
— А почему же вы его не выбросите? — заинтересовался мужчина.
— Подсуну кому-нибудь, — как ни в чём не бывало, отозвалась продавщица. — Пьяному или грубияну. Люди разные заходят, знаете ли.

В очереди понимающе заулыбались. И впрямь, разные. А как защитится продавщице-женщине от грубости мира. Разве что несвежим беляшом и шуткой. Вот и плакатик на стене предупреждает «У нас закон такой: поел — убери за собой». Суровые здесь места — горы. И люди установили свои порядки — иначе не выжить.
Послесловие: про дым
Летом 2019 года Сибирь терзали напасти. Сперва случилось наводнение в Иркутской области. Потом загорелись леса в Красноярском крае. Ветер гнал облака дыма из Сибири, они перевалили через Урал и доползли до Тюмени. Города погрузились в дымный сумрак. Запаха гари не было, и от этого люди тревожились ещё больше: неизвестное настораживает. Небо изменило цвет с голубого на молочно-серый. Оранжевый диск апокалипсического солнца, пробиваясь сквозь серую пелену, катился по небосклону и исчезал на западе.

Поезда шли по расписанию: в самом деле, может ли движению помешать какой-то дым. На стоянках поезда я высовывался из окна и делал снимки. Уже дома, когда обрабатывал фотографии заметил, что везде, где я побывал этим летом, меня преследовал вездесущий дым: снимки получились мутноватые. Ну и пусть — зато сюжеты хорошие. Вот так и вышло, что в иллюстрациях к публикации про плацкарт запечатлён кусочек этого дымного лета.
Публикации по теме