Платформа
Платформа — вагон универсальный. Рама и откидные борта. Перевозит всё — от шпал до танков. Случается, на платформах ездят люди. Не только в воинских эшелонах, но и на платформах в составе рабочих поездов.

Там, где нет движения электричек и пассажирских поездов, люди добираются на рабочих. Проводник рабочего вагона — маленький царь. В королевстве — вагоне он устанавливает свои порядки. Поскольку рейс служебный, он берёт с нелегальных пассажиров плату за проезд. Те, кто не платит — едут на открытой платформе, вместе с путейским инструментом и бочками с соляркой. Такую платформу называют «бич-вагоном». Экономно и с ветерком. А чтобы не продуло, пассажиры платформы кутаются в полиэтиленовую плёнку.
Грузовая легковая
Строители и крестьяне приспосабливают легковые автомобили под перевозку крупногабаритного груза
В путешествиях встречаю легковые автомобили, переделанные под перевозку грузов. Они есть почти в каждом городе. Делается такой тюнинг довольно просто. Из стального уголка сваривается багажник-платформа на крышу. Крепится стойками-усилителями к бамперам – вози что хочешь. Оконные рамы, двери, доски, негабарит.

Когда в Москве работал Черкизовский рынок, «Волги» со сварными багажниками постоянно дежурили у рынка, поджидали челноков из регионов. Выйдет купец из рядов, за ним толпа носильщиков: везут на телегах тюки с товаром. Нанимает челнок «Волгу» до трёх вокзалов — на поезд опаздывает.

Ехать следом за таким «грузовиком» автомобилисты опасались. В спешке тюки крепили плохо: свалят горой на багажник, перекинут пару раз бечёвкой и хорош. Бывало, на Русаковке, при проезде трамвайных путей свалится с багажника тюк, разлетятся по проезжей части футболки, рубашки, шлёпанцы. Движение останавливается. А по перекрёстку носится раскрасневшийся купец, собирает товар, материт водителя: «Как везёшь, эдак тебя!»

В Москве такие «грузовики» теперь редкость. Зато часто встречаются в регионах. Это удобно: и тебе легковой седан, и газель. Ставят сварные багажники всё больше на советские автомобили: «Волги», «Москвичи», «Жигули». Там — металл, есть к чему приварить, конструкция крепкая получается.

В городе такой автомобиль используют строительные бригады-шабашники для подвоза материала и переброски бригад. А на селе «сварник», так их ещё называют — вещь незаменимая в хозяйстве. И продолжают авто, клеймённые «Сделано в СССР», трудиться уже в грузовом качестве.
Виадук
Станционный виадук как средство городской телепортации
У города несколько центров, ведь город — структура многослойная. И у каждого слоя своя важность. Площадь перед зданием городской администрации — официальный центр. Театр — культурный. Монастырь или кремль — туристический. Крупная фабрика — промышленный. Существуют торговый, религиозный, ремесленнический и много каких ещё городских центров.

Можно было бы назвать железнодорожную станцию — транспортным центром, но нет. Станция — это граница. С прибывшего на станцию поезда люди входят в город. Со станции же уезжают. Но кроме поезда, на станции имеется ещё одно средство для перемещения людей в пространстве — виадук.

Железная дорога делит город на две части. Эти части неравнозначны по сути. С одной стороны от «железки» располагается город деловой. Разрастаются предприятия, офисы, магазины, рабочие кварталы. Бытовая сфера услуг — что хочешь: кинотеатр, музей, рынок, библиотека, клуб. Есть куда пойти и чем себя занять.

По другую сторону — деревня в черте города, частный сектор. Деревянные дома, заборы и огороды — просто и буднично. Здесь не гремят салюты, не шумят водяной прохладой фонтаны, не проходят гуляния и торжества. Эту сторону не посещают туристы. Люди здесь заняты хозяйственными заботами, им не до празднеств и развлечений.

Соединяет городские половинки виадук — пешеходный переход через железную дорогу. Портал из деревни в город. Идут по нему люди на рынок, в библиотеку, в гости к знакомым. Да мало ли по каким делам.

Приходит на станцию электричка. Люди с платформы поднимаются на виадук и кто куда: налево в частный сектор, направо — в город. Турист или приезжий на виадуке поначалу теряется: куда же свернуть.

Смотрит на людей, направляющихся в сторону грязных кривых улочек. Там, среди огромных, во всю проезжую часть луж, закиданных битым кирпичом, бегают куры. Пасутся, щиплют мятую придорожную траву козы, привязанные к заборам бечёвкой. Пахнет навозом, берёзовыми дровами и компостом.

А потом смотрит на людей, уверенно шагающих на городскую сторону, к светящимся вывескам магазинов, шумящим фонтанам, зелёным паркам и многоярусным домам. На эту сторону народу идёт больше. И одеты они моднее первых, с претензией на шик. Велик соблазн свернуть в эту сторону, манят городские центры.

По приезде в город, обычно, я не тороплюсь сразу попасть в центр. Люблю постоять минут пять на виадуке. Понаблюдать за проходящими поездами. За перемещающимися из одной части города в другую, людьми.

Рыбаки используют приём: ловить в узком месте реки. Рыба идёт кучно, улов богатый. На виадуке, узком мостике между деревней и городом, встречаются все сословия: огородники, рабочие, железнодорожники, клерки, домохозяйки. Кого здесь только не увидишь.

Удивительно просто работает виадук: перешёл «железку» и уже в другом мире. Ученые ломают головы над машиной телепортации. Эзотерики ищут выходы в другие миры. А оказывается, это уже существует. Железная дорога и перекинутый через неё виадук — вот и телепортация. Чем не чудо.
Приезжайте на дачу
Дорога переменчива. Всякий раз, она особа: многополосная автострада, переполненный вагон электрички, пыльный просёлок. Или едва заметная тропка в поле, вдоль железнодорожного полотна. Всё это — дорога
Вечером после жаркого дня воздух был тяжёлый и плотный. Набегающий тёплый ветер дул в лицо. Велосипед, шурша шинами, катил по асфальту. Свернул к железной дороге. Здесь узкая тропка протянулась вдоль «железки» — напрямки к дачам.

Я точно знал, что меня ждут. Потому что мне звонили. Мысленно представлял, как на дачной веранде расставляют кресла. Как хозяйка достаёт из серванта фарфоровый заварной чайник. И охватившее дом волнение, какое бывает перед приходом гостей, я тоже представлял.

Тропка петляла по полю вблизи железной дороги. А поле бушевало июньским травостоем. Вейник, канареечник, лисохвост, иван-чай хлестали по рулю. Педали путались в буйных зарослях травы. Суставчатые стебли гнулись к тропе, щекотали велосипед за колёсные спицы. От скорости велосипед подпрыгивал на ухабах, и потом, рыская колесом, нащупывал теряющуюся в зелени вытоптанную полоску.

Короткая остановка перевести дух. И тут же писк маленьких камикадзе — комаров. Налетели на разгорячённую от велосипедного хода кровь. «Прочь! Прочь!» — машу берёзовой веткой. Как бы не так. Вскакиваю в седло, жму на педали, и встречный ветер сдувает назойливый пискунов.

В метре перед колесом зигзагом скользнул в траву уж с парой жёлтых пятен на головке. Пригрелся на закате, задремал, не ждал проезжих. Деловито жужжа, пролетел припозднившийся шмель. Перед наступлением ночи природа активизируется — готовится ко сну. Местные обитатели расходятся по домам, чистятся, завершают дневные дела.

Тропинка изогнулась и подобралась вплотную к железнодорожному полотну. Природа стихла. В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко хлопнули вагонные двери. Звякнули тарелки буферов. Завыли электрические моторы, разгоняя состав. От далёкой станции отъехала электричка.

По лесной просеке звук разлетается на многие километры. Усиливается, многократно отражённый плотными стенами сосен и берёз. На перегоне ещё не показался свет головного фонаря, а перестук колёс уже отчётливо слышен. Как будто поезд проходит совсем рядом.

Под шинами хрустел балластный гравий. Тропинка всё ближе и ближе к стальной нитке рельс. Остановился. Мне на другую сторону. Подхватил велосипед за раму, поднялся на насыпь. И у путей встал, как вкопанный. На глазах разворачивалось представление, устроенное самой природой.

Зарево. Оптическое явление, когда уже закатившееся за горизонт солнце подсвечивает нижние слои атмосферы. Такое впечатление, что небо светится само по себе. Не знаю точно, как устроено явление. В тот момент я был только зрителем. В конце концов, так ли важно знать устройство кинопроектора, чтобы наслаждаться просмотром хорошего фильма.

В сумерках зарево особенно эффектно: полоска неба над горизонтом переливается жёлтым, красным цветом. Потом приобретает светящийся алый оттенок. Можно смотреть бесконечно. Завораживает. Облокотившись на велосипедную раму, я стоял и смотрел. Полоска постепенно темнела, заиграла багряным оттенком. Вспыхнула напоследок ярко-жёлтым светом и растворилась, уступив небосклон мерцающим звёздам.

Пока наблюдал представление природы, потерял счёт времени. А между тем меня ждали. Я это знал наверняка. Потому что мне звонили. И парящий чайник, наверное, уже был на веранде.

Разогнал велосипед по тропе. На ходу, прохладный ночной воздух трепал капюшон куртки. А в траве у обочины, показывая дорогу, зажглись микроскопические зелёные точки, светлячки — проводники ночного путника.

Крик на заборе
Люди пишут на заборах, так было всегда. Но если присмотреться, в этих надписях видны самые обыкновенные человеческие эмоции
Сейчас появилось много заборов. Ещё лет пять назад такого не было. Идёшь, к примеру, по дачным участкам: штакетник, сетка, а где-то, вообще, нет забора — всё на виду. Но люди стали отгораживаться, стремясь создать своё, индивидуальное пространство, которое не будет доступно взгляду ни чужака, ни соседа.

Железная дорога не отстаёт. В черте города железнодорожные пути прячутся в глухой рукав, зажатый с обеих сторон заборами: люди на дорогу выходят реже, да и шум поездов близлежащим домам не так досаждает.

Заборы выглядят скучно — сплошная стена. Так было бы всюду, если б на них не делали надписей. И чего только ни рисуют, чего ни пишут. Одни самовыражаются в рисунке: тренируются в выведении шрифтов и оформлении красочных граффити. Другие пишут, чтобы похулиганить и сообщить, например, что Коля любит Машу или та же Маша непостоянна в выборе партнёра. Но если присмотреться, в надписях виден крик. Это не что иное, как эмоции: обида, возмущение, сопереживание, восхищение, счастье.

Ведь это же не просто так человек выделил время, выбрался на железнодорожный перегон, потратил краску. Что-то он хотел прокричать во всеуслышание. Общественность такой поступок осудит: «Как же так?! Был красивый, ровный забор и тут на тебе: появились надпись». Психологи, конечно, углядят в этом личностный конфликт или шалость «внутреннего ребёнка». Но если абстрагироваться от социальных парадигм, попытаться понять, под влиянием какой эмоции, автор писал на заборе. Вы читаете эти надписи, видите их? Знайте, в них нет цензуры — пишут всё как есть.

Весной, со сходом снега коммунальщики начинают нещадную борьбу за чистоту и уют города. Надписи на заборах закрашивают, отчего появляются не попадающие в тон забора пятна. И округа смолкает — не кричит. После обновления начинается новая жизнь. А жизнь даёт эмоции: восторг, радость, огорчение, одиночество. И снова появляются «крики» на заборах, уже другие — история повторяется.
Железнодорожные мысли
Неторопливые пригородные поезда обладают особой железнодорожной магией
Железные дороги — какие всё-таки они разные. Вот радиальные линии, что веером разбегаются от столицы. По ним несутся экспрессы, скорые поезда. Вихрем проносятся они мимо пригородных полустанков. Их страсть — вокзалы крупных городов. Гудят моторы, холодят кондиционеры, скользит — скрежещет токоприёмник по контактному проводу. Скорость, обороты, всё на ходу, на лету. Пассажиры экспрессов в нетерпении: добраться бы поскорее до места.

А бывают дороги иные. Медленно ползёт по одноколейке тепловоз, тащит единственный вагон. И пассажиров-то в том вагоне по пальцам перечесть. Никто никуда не торопится. Ритмично постукивают колёса: тух-тух, тух-тух. И в такт этой мелодии раскачивается вагон. Поезд идёт на спуск, ускоряется, стук учащается. Усиливается и качка: влево — вправо, влево — вправо.

Такие поезда обладают особой железнодорожной магией. Путь пролегает вдали от больших городов, от суеты и спешки. И пройти по нему может только такой неторопливый поезд с единственным вагоном. Дорогой плавно, один за другим, как декорации в театре, сменяются природные пейзажи за окном. Засмотрелся пассажир на эту картину, забылся в своих мыслях, мечтах, грёзах. Замедлился ход времени, подстроился под ритм поезда: тух-тух, тух-тух — стучат колёса.

Городскому жителю бывает необходимо побыть наедине с собой, со своими мыслями. Вот только времени для этого всегда почему-то не хватает. Находятся дела поважнее, требующие внимания — тут уж не до собственных мыслей. А в поезде вроде и спешить некуда. И дел особых нет. Да и ровный, неторопливый темп движения настраивает на нужный лад: тух-тух, тух-тух.

В такие моменты приходят интересные мысли. Придёт мысль и тут же ускользает, как сиюминутная ветка дерева, мелькнувшая в окне. Думаешь, вот бы записать, да вагон сильно качается. Вглядываешься в своё отражение в вагонном стекле. На место убежавшей мысли приходит новая, ещё интересней. И несётся калейдоскоп идей.

Тепловозный гудок прерывает поток мыслей, возвращает в реальность — поезд подъезжает к очередной станции. Кто-то из пассажиров на этой станции сойдёт. Кто-то, ещё незнакомый, подсядет в вагон. Будут встречи, расставания, радость и печаль на лицах провожающих. Машинист даст гудок, и поезд отправится, продолжит путь под неизменный колёсный стук: тух-тух, тух-тух. Впереди новый перегон.
Новые штаны
Простота и естественность — это роскошь, доступная далеко не каждому
Говорят, о политике и религии спорить бесполезно. Всё равно люди спорят. В вагоне, в замкнутом, пускай и на время, пространстве в таких спорах участвуют все пассажиры. Кто инициатором, кто оппонентом, остальные — слушателями. Украина, Крым, Абхазия, Донбасс… где только это не обсуждают. Нашлись двое: сцепились, заспорили, достали пики и кинжалы фактов, доказательств. Утомил этот спор пассажиров.

Электричка неслась по перегону. В раскрытые форточки влетал горячий железнодорожный ветер, трепал волосы, шелестел шуршащими пакетами, ухал в тамбурах. Скорость и шум ветра подогрели спор: голоса становились громче, аргументы несуразнее, а эпитеты — хлеще.

После бесконечно долгого перегона — остановка. Спорящие сошли, и в вагоне воцарилась тишина. Вагон с облегчением вздохнул, люди не сговариваясь поменяли позы, уселись удобнее.

В Манихино электричка стоит пятнадцать минут. После напряжённой гонки на перегоне — заслуженный отдых для техники и утомлённых пассажиров. Стихли вечно шумящие двигатели и компрессора. Где-то под вагоном тихонько травил сжатый воздух, едва слышно покряхтывали вагонные переборки.

В наступившей тишине пронзительно резко хлопнула дверь в тамбуре. Двое пассажиров вошли в вагон, с шумом опустились на лавку, ту самую, где ещё недавно кипел политический спор. Немолодые уже, деревенские мужички. Об этом было несложно догадаться по их говору, матерными вензелям, искусно вплетённым в окончание каждой фразы, и по-простому, незамысловатому сказу. Устроившись на лавке, они продолжили начатый разговор.

— Такие штаны пошил, в полоску, шикарные, бт. Тона, ля, светлого. О какие! — с восхищением говорил один мужичок другому. — На лето, значится, пошил.
— Ну, ну, — с любопытством подхватил другой в предвкушении развязки.
— Ходился я в них, красовался, на, — продолжал нахваливать рассказчик. — Главное, крой такой удобный, понял? Яйцам свобода, не трут, ля. Дышат, ля.

Рассказывая, он наслаждался каждым произнесённым словом. Его речь лилась ровным, приятным уху басовитым бухтением. Пассажиры в вагоне прислушались, и казалось, смаковали это повествование.
— Пошёл я со своей бабой в парк, значится, ля. Только присел на скамейку, чувствую: трык-трык — прилип, бт. За голову схватился — лавка-то крашена, ля, понял?
— Ты гляди! — воскликнул собеседник.
Хотя, казалось, его это ничуть не удивило. И воскликнул он, чтобы рассказчика поддержать. Не сопереживая, а как и остальные пассажиры, наслаждаясь рассказом, самим его фактом.

— Ну ничего! Пришёл домой. Там у меня растворитель, слышь? Потёр, потёр, ля. Штаны-то новые, жалко, — мужичок хлопнул по коленке и провел ладонью по полосатой штанине. — Спас штаны!
Он широко улыбнулся, встал, показался собеседнику во весь рост. Из-за соседних лавок выглядывали любопытные, чтобы взглянуть на предмет повествования. Житейский рассказ, да ещё в колоритном, неподражаемом стиле разрядил обстановку, накалённую политическим спором.

Под полом затарахтел компрессор. Зашипел нагоняемый сжатый воздух. Машинист по громкой связи объявил отправление. Хлопнули закрывающиеся двери, и электричка продолжила путь. И снова в форточки рвался железнодорожный ветер, шелестел пакетами, ухал в тамбурах. Но уже по-другому, не как на предыдущем перегоне — более естественно. От этой настоящести стало легко. И почему люди избегают простых вещей, вот таких, естественных разговоров? Ведь с ними и дорога воспринимается по-иному, и жить проще.
Другие вагоны Отстоя